Сайт Відділу документів з мистецтва є частиною бібліотечного порталу lib.kherson.ua
Новини
22.06.2017 08:46

Молодіжна тусовка в бібліотеці
Все частіше по вихідним дням у нас збирається молодь, адже затишна атмосфера бібліотеки дуже сприяє...

21.06.2017 09:00

Презентація виставки Ольги Соколенко
На ІІ поверсі бібліотеки відкрилася експозиція пейзажів Ольги Соколенко під назвою «Вулиці рідного...

14.06.2017 08:00

Арт-десант Федорівської ЗОШ
Школярі Федорівської ЗОШ вперше приїхали до нас в бібліотеку. Дізнались про розважальні заходи з позитивних...


Гість | Увійти
Версія для друку

Яркие встречи. Воспоминания о Георгии Курнакове


Каждому, начинающему свой путь, в жизни выпадают случаи, которые в дальнейшем определяют весь ход его деятельности. Собственно говоря, жизнь изобилует событиями, способными сформировать определенное мировоззрение, дать ясное видение своей цели, заложить фундамент для творчества на всю жизнь. Таким событием для меня была встреча с Г.В. Курнаковым. Но прежде я бы хотел вкратце поведать о том, как шло формирование моих взглядов и понятий, которые эту встречу сделали для меня решающей в моем становлении как художника.
В детстве и отрочестве я не мечтал быть художником, хотя рисовал с тех пор, как помню себя, и в душе имел трепетное отношение, нельзя сказать к искусству, а к изобразительности. Наверное, потому, что рисовать получалось похоже и красиво (как мне тогда казалось) у меня и у тех, кто подобно мне, также был неравнодушен к рисованию и пытался выразить себя на этом поприще. Понятно, что это были мои соученики и самодеятельные художники, которые занимались художеством просто потому, что этого требовала душа.
К картинам известных художников, которые я видел в репродукциях, относился свято и считал их верхом совершенства. Конечно, в первом ряду стояли передвижники. Это были Васнецов, Мясоедов, Шишкин, Репин, Левитан. Тогда я не имел представления об изобразительной школе, о направлениях в искусстве, и думал примерно так: Левитану было семнадцать, когда он написал «Сокольники», а мне только четырнадцать. Пройдет три года, и я буду расти не хуже. Судьба потихоньку начала меня выводить из этого дремучего состояния.
Пришел к нам в школу преподавать рисования — молодой художник, который окончил Красноярское художественное училище. Много рассказывал о Сурикове. Организовал кружок рисования, устраивал выставки работ учащихся. Побывал я на передвижной выставке, которая приехала к нам из Иркутска. До сих пор помню то восхищение, с каким я смотрел на работы. Ощущение правдивости, гармонии цвета, необыкновенной красивости наполнили душу и как бы высветили из мрака еще неясные, но вполне угадываемые контуры храма, к которому предстоит идти всю жизнь.
Судьбе вновь было угодно предоставить мне случай, который определил всю дальнейшую мою жизнь и окончательно утвердил мой выбор.
Родители из Сибири приехали жить на Украину в город Новая Каховка. Там в это время жил и преподавал архитектуру Юрий Наседкин. Сразу после войны он работал в Херсоне на должности главного архитектора и был хорошо знаком с художниками Херсона.
О Юрии Наседкине нужно сказать особо. Потомственный интеллигент, получивший всестороннее образование, обладал обширными знаниями не только в архитектуре, а также в литературе, музыке, изобразительном искусстве, истории, и мне казалось, что не было такой отрасли человеческой деятельности, где бы он был не сведущ. Был близко знаком с художниками Дерегусом, Бурачеком, скульпторами Макогоном и Лысенко. Сам рисовал и писал акварелью. Он — автор ряда зданий в Херсоне, в частности — судомеханического техникума, обелиска героям гражданской и Отечественной войн в городе Новая Каховка.
Как я уже сказал, он хорошо знал херсонских художников. С особым уважением относился он к Георгию Васильевичу Курнакову. Высоко ценил его живопись и постоянно поддерживал с ним дружеские отношения.
Познакомившись с семьей Наседкиных, я часто стал бывать у них, а иногда и жить, — и я окунулся в атмосферу, которая больше всего подходила мне и оказывала благотворное влияние на формирование моего восприятия искусства вообще и изобразительного в частности.
В доме Наседкина было до десяти работ Георгия Курнакова. Все они, хорошо оформленные, висели на стенах в очень выгодном для них освещении. Я их воспринял сразу. Более того, они были близки мне, созвучны с моими не такими уже дремучими понятиями об искусстве. И волей-неволей, глядя на эту живую (в прямом и переносном смысле) живопись, я стал смотреть на изображаемый мир его, Курнакова, глазами.
И вот Юрий Константинович Наседкин везет меня в Херсон показать Курнакову. Не нужно много говорить о моем волнении. Ведь первый раз в жизни я увижу известного художника да еще того, чьи работы так запали в меня.
Было это в 1959 году.
Собрал я свои работы, кое-что оформил в нелепые рамы, кое-что взял в паспарту, а были у меня масло, акварель и рисунки, и на автобусе с Юрием Константиновичем отправились в Херсон. Прихватил я и самодельный этюдник — обыкновенный ящик с красками и кистями. Вдруг скажет: «А ну, молодой человек, покажите, как вы справитесь вот с такой-то задачей».
Жил Георгий Васильевич тогда в своем доме на Перекопской улице, напротив здания Днепровского райкома партии. С автовокзала, находившегося у центрального рынка, мы шли пешком через парк Ленинского Комсомола, тогда еще только закладывающегося, и представлявшего собой кучи мусора, разравниваемого бульдозерами. Над всей этой огромной площадкой с криками носились чайки и вороны. Зима была бесснежная, по-южному мягкая. Воздух был пропитан промозглой сыростью. Юрий Константинович рассказывал мне о Екатерининском соборе, о надгробных памятниках возле него, о том, что колонна — это есть скульптура своего рода, в которой строго должны быть соблюдены все пропорции. Меня же больше всего волновало то, что рука моя, в которой я нес работы и этюдник, замерзнет и напряжется, и я не в полной мере смогу справиться с заданием, которое поставит мне Георгий Васильевич.
Но напрасны были мои переживания. Никаких заданий, никаких демонстраций моих способностей не было.
Георгий Васильевич предпочел другой более действенный и более емкий способ общения со мной. Он оказался дома и принял нас радушно. Они с Юрием Константиновичем как давние знакомые некоторое время говорили о вещах, интересующих их обоих. Потом все внимание было уделено мне.
Георгий Васильевич, а тогда я увидал его впервые, произвел на меня впечатление двойственное. Он был среднего роста, сухощав. Имел крупные черты лица, которые подходили к границе допустимого, но не переходили ее. Его близорукие глаза были полуприкрыты тяжелыми веками. Это лицо с глубокими морщинами и крупными складками обрамляли густые, жесткие волосы бело-желтого цвета. Его одежда была серая и невыразительная. Во всем его облике была какая-то неустроенность и отрешенность. Внешне в нем нельзя было заподозрить человека неординарного, тем более человека, способного глубоко увлечь и повлиять на формирование художественного восприятия.
Но когда он начинал говорить о живописи, о природе, которую он безмерно любил и понимал, об отношении художника к своей профессии, те же самые черты придавали ему мудрость, идущую от самой земли, и, казалось, в этом человеке сконцентрирована сама суть, и именно он владеет истиной, которую по воле своей может открыть избранному.
Таким я его тогда воспринял. Георгий Васильевич очень внимательно посмотрел мои работы. От него, конечно, не ускользнуло то, что в этюдах я внешне подражал ему. Не имея школы, не познав сути живописи, я мог только чисто внешне походить на него.
Он пожурил меня за рамы, за размеры моих акварельных натюрмортов, сказав, что с такими размерами может справиться разве что Шовкуненко. Говорил о том, что сейчас художники, «взяв большие размеры, не доводят работу до конца, оставляя ее в стадии подмалевка». Приводил в примеры Поленова и Левитана, других мастеров, в работах которых нет ничего случайного, небрежного, где каждый мазок оправдан и закономерен. К моим пейзажным этюдам отнесся благосклонно, чем конечно окрылил меня и в какой-то мере предвосхитил дальнейшие мои устремления. Он интересовался, чем я грунтую, какими кистями работаю и чем мою кисти, чем разбавляю краски. Сам он работал на тянущих грунтах и большей частью на картоне. Этим он достигал того, что его работы не имели масляного блеска. Красочный слой был матовым, прослеживались все цветовые нюансы. И вот, наконец, он стал показывать мне свои работы. Ставил одну за другой на мольберте, рассказывал и пояснял мне уже с учетом моих возможностей и подготовленности. Сложно представить мое состояние в тот момент. Мне, уже решившему, что буду делать в этой жизни. Настоящий художник, художник, чьи работы открыли мне совершенно иное представление о том, что и как надо делать, предопределили дальнейшее мое устремление, показывает мне свои работы да при этом еще говорит, как бы ставя меня вровень с собой: «Мо- лодой человек, нашим с вами учителем должна быть природа!»

Работ он мне показал много. Обращал мое внимание на цветовые нюансы, на мотивы пейзажей, на их композиционное построение. Подробно рассказывал о том, как он начинает работу, какими кистями работает (при этом подарил мне несколько кистей), и как заканчивает. Советовал, как располагать этюд по отношению к свету и ни в коем случае не писать в белой рубашке, ибо она сильно рефлексирует на работу.
Сейчас я понимаю его тонкость и деликатность по отношению ко мне. Он говорил именно о том, что мне было нужно в тот момент, сохраняя во мне веру в мои силы и открывая передо мной перспективы, которых можно достичь в профессиональном плане, вдумчиво и преданно относясь к живописи.
Передо мной в его пейзажах предстала вся Херсонщина. Во все времена года, в различных состояниях, воспринятая художником лиричным и тонким, талантливым пейзажистом, имеющем ему одному присущую манеру живописного видения и трактовки образа природы.
Здесь я не ставлю задачи дать искусствоведческий анализ его творчества. Это уже сделали и еще сделают искусствоведы-профессионалы. Я попытался оживить впечатление, возникшее у меня от встречи с работами Курнакова и с ним самим.
До сих пор стоят в памяти пейзажи, тогда им показанные и то впечатление, которое я вынес. Позже уже в музее и частных коллекциях много раз видел его работы. Они все также талантливы и проникновенны. Но тот положительный заряд, который я получил при первой встрече, ни с чем несравним.
Я не случайно выше описывал впечатление от дороги с автовокзала до дома Курнакова. Дороги назад я не помню. Я весь был полон увиденным и услышанным. Прошло уже более сорока лет, а в памяти свежи эти воспоминания. В дальнейшем я неоднократно встречался с Георгием Васильевичем. И в Новой Каховке, куда он приезжал к Наседкиным и написал несколько этюдов, и сам ездил к нему в Херсон показать работы. Я собирался поступать в училище, и он это поддерживал.
Естественно, что в училище меня захватили другие впечатления. Произошла переориентировка. Чисто профессиональный подход стал преобладать; выработалась другая манера письма. Но все, заложенное в мое сознание Курнаковым, мне кажется, живо до сих пор.


Из воспоминаний художника

Вхід